Kaine Desire
~Горе луковое~
Под веки плеснуло жёлтым, царапающим - в уголках глаз печёт. Кончик языка вяло очерчивает корку на треснувшей губе и ловит нить волос (её приносит порывом ветра). Холодно. Кончики пальцев не слушаются - немеют. За стеной разума ("стена" в латках, штопаная новыми воспоминаниями поверх прошлого, которое сжевала амнезия) скребётся паника. Обрывки слов, ещё не мысли даже, расползаются за пределы черепа кидая что-то живое, мечущееся, запутанное в неопознанное ничто. И приходится дать имя, форму и характеристики тому, что рвётся вон из бесплотной пустоты тада, в холод, ветер, и искрящуюся боль отнявшихся конечностей: Сато Суи, 21 год, метательница ножей в шапито "Кровавые пудельки". Мантра. Зацикливание. Как вдох нашатырного спирта.

Через четыре секунды и три подслеповатых взмаха ресниц она открывает глаза. Удерживает момент дикого, острого чувства не-одиночества. Примеряет на себя неожиданную локацию. Занимает разжиженный мозг узнаванием оттенков синего: небо пыльное и голубое, разливается по шумящему морю кукурузы, штампует по солёному поцелую. Каждому. Свежее, целомудренное касание в обветренные губы Сато. Вылизывание изнанки рта Тедди-карлика - голодное и злое. Проникновение бризового дыхания в мякоть раскрытых губ Мурены. Грязный, смачный засос в потерявшие приличные очертания губы Кирана.

Расфокусированный взгляд скользит по столбам. Один напротив. Два по бокам. Стало быть, она четвертая. Если провести линии между, то обозначится крест. Злобный карлик - хозяин цирка уродов. Файерщик шапито - с обугленным тылом и обещанием инфернального пекла под кожу. Изувеченная русалка с лоскутами человеческого мяса на игольно-заточенных зубах, которым она случайно поужинала после ночного кровавого шоу, которым нередко угощаются вип-гости в сводах родного цирка. И сама она - Сатори, инфузория туфелька с памятью золотой рыбки и лезвиями ножей за пазухой, которые сладко вонзаются в межреберье стоит кому оказаться привязанным к вращающемуся деревянному щиту. Четверка из сонма фриком порожденных прокопченным, пронизанным железестым запахом крови и тошнотными миазмами экскрементов покидающих тело жертв шапито "Кровавые пудельки". Четверка из сонма глиттерных фей и важных заклинателей огня, металла и водной стихии, сворачивающих цветные воздушные шарики в радужных пудельков, артисты цирка "Рэйнбой пудлс".

Сейчас они, Тедди, Тельма, Киран и Сато словно выплюнуты на округлую опушку посреди сухого, маисового поля. Прикованные к кукурузным крестовинам. Голые. Совершенно.

Созерцательная красота. Сомкнутые губы, веки. Капли кукурузных зёрен падают на землю со следами детской обуви. Они, следы, исчезают в прогалинах. А безвольно висящие товарищи дюже напоминают трупы. C каждым уходящим мгновением краски на их телах всё больше бледнеют. Сато констатирует покой расползающийся мазутным пятном где-то в районе солнечного сплетения. Контрастный и такой же неуместный, как: "АРТИСТЫ ПРИЕЗЖЕГО ЦИРКА РАСПЯТЫЕ ПОСРЕДИ КУКУРУЗНОГО ПОЛЯ", случись журналистам провинциальной газетенке забрести сюда и влепить сенсацию на первой полосе в "Хэй -Спрингс дайз" (по похмельным воскресеньям, гипнотизёр Мирга, приносит из города обглоданные свиные ребрышки для её пуделихи Марцепановой, обёрнутые в промасленную бумагу местной газеты).

Ноги простреливает болью. Разгоняющаяся кровь добирается до посиневших стоп, пальцы ног поджимаются - из глотки вырывается не стон, а тихий вой. Сато тянет носок ноги вверх, сухожилие по ощущениям рвётся. Судорога утихает и перекидывается на другую ногу. К многоголосью боли подключается отнявшаяся спина, шея схваченная кипятком от застуженных мышц, низ живота будто отверстый с разворошенным ливером нитями-ленами висящим на костяном остове. Невыносимо так, что мука царапает трахею, щекочет нёбо и оседает на губах звуком, которф